Из Константинополя, павшего под натиском османов, я привезла не только титул и реликвии, но и тяжелое наследие угасшей империи. Москва, встретившая меня дремучими лесами и бревенчатыми стенами Кремля, казалась суровым и чужим миром. Мой брак с Иваном Васильевичем был не союзом сердец, а скреплением династических уз, нитью, протянутой от Второго Рима к растущему княжеству на севере.
Здесь, в этих холодных палатах, я стала свидетельницей и участницей великого перелома. Видела, как робко, шаг за шагом, мой супруг сбрасывает многовековое иго Орды. Это было не громкое сражение, а тихое, упорное собирание земель и воли. Я привнесла в этот процесс не только византийский церемониал, сделавший двор пышнее и строже, но и саму идею — Москва как наследница павшей империи, оплот православия. Мы начали отстраивать Кремль заново, призвав итальянских мастеров, чтобы каменные стены и соборы говорили на языке вечности, а не временного удела.
Моя жизнь стала мостом между двумя эпохами и двумя мирами. Я растила сына Василия, будущего отца Ивана, вкладывая в него понимание власти не как родового права, а как божественного сана, тяжелой ответственности перед Богом и землей. Порой я ловила себя на мысли, что наблюдаю за рождением чего-то нового и грозного из осколков старого. Из моей личной печали по утраченному Константинополю и холодного расчета московских князей вырастала держава, которой еще предстояло определить свою судьбу. И в жилах моего будущего правнука, Ивана, смешаются две крови — суровая северная и гордая, императорская, несущая в себе и величие, и трагедию.
